Абрикосовое дерево цветет раньше остальных, являя миру строгую, неповторимую гармонию черно-белого с оттенком розового без всяких признаков зеленых листочков. Потом параллельно пробиваются в весну другие жители Армянского нагорья: от слив и яблонь до позднего, аляповато раскрашенного розового персика. А тутовое дерево, запаздывая и без всякого цветения, стоит в стороне. Оно поздно зеленеет и не афиширует себя. Таким поздним и сладким деревом многовековой армянской поэзии был Амо САГИЯН.
ЕСЛИ ПРОДОЛЖАТЬ ПАРАЛЛЕЛИ С ТУТОВНИКОМ, то именно на родине Сагияна, в Зангезуре (и рядом, в Карабахе), несколько веков существует культ этого дерева. Под ним пировали, под его сенью жили и умирали. Ему посвящали прозу и стихи.
Амо Сагиян был и остается вечнозеленым тутовым деревом армянской поэзии. Как повезло нам всем, что жизнь отпустила ему относительно долгий срок (почти 80 лет) и Амо Саакович, в отличие от подавляющего большинства поэтов, после 60 одарил нас гораздо более ценной поэзией, чем написанное раньше.
В позднем Сагияне есть несколько не то что замечательных, а просто гениальных стихотворений. Одно из них — «Пустите — мне пора». В нем на склоне лет поэт пишет о том, что доведется (если годы позволят) испытать многим: ощутить неумолимость бега времени и неизбежность прощания с этим миром, в котором с возрастом становится неуютно, а если заживешься — невыносимо.
Стихотворение умещено в прокрустово ложе семи слогов в строке, что крайне затрудняет подбор рифмы. Сагиян, понимая сложность задачи, почти (только в первом четверостишии) не рифмует, обходясь соблюдением ритма в исповеди пожилого, уставшего человека. Прочитайте (кто знает армянский) еще раз эти строки — и вы ощутите, особенно если в летах, всю точность и глубину мыслей о фатальности человеческого пути.
Недавно, перечитывая, я опять угодил в ловушку этого стихотворения и почувствовал желание донести его до русскоязычного читателя. При переводе ударной строки заголовка я сократил ее еще на один слог, сведя к шести, после чего не верил, что можно вместить мысль и рифму в такой безнадежно краткий размер.
УЖ ЧТО ПОЛУЧИЛОСЬ, ТО ПОЛУЧИЛОСЬ. Видимо, тут сыграл роль и тот фактор, что мы с Амо Сааковичем из одного края. Да и с возрастом его поэзия стала мне ближе. Потому что приходит время и тебе хочется сказать:
Пустите — мне пора
Как будто пробил час,
Пустите — мне пора.
Все вам и все для вас,
Пустите — мне пора.
Как быть, когда душа
Чего-то ждет с утра,
А сердцу мир постыл…
Пустите — мне пора.
Младенец — как мудрец,
Не отличишь, и зря
Учить его, чем жить.
Пустите — мне пора.
Что не увижу сам,
Откроет мне ваш взгляд.
Не убеждайте, нет.
Пустите — мне пора.
Окостенело все,
И чувств, и слов игра.
Не те — ни боль, ни смех.
Пустите — мне пора.
Как поврежденный шлюп
Без мачты и руля,
Несусь по воле волн.
Пустите — мне пора.
Что причиталось — взял.
Долги раздал с лихвой.
И та-а-к я сыт судьбой:
Пустите — мне пора.
Абрикосовое дерево цветет раньше остальных, являя миру строгую, неповторимую гармонию черно-белого с оттенком розового без всяких признаков зеленых листочков. Потом параллельно пробиваются в весну другие жители Армянского нагорья: от слив и яблонь до позднего, аляповато раскрашенного розового персика. А тутовое дерево, запаздывая и без всякого цветения, стоит в стороне. Оно поздно зеленеет и не афиширует себя. Таким поздним и сладким деревом многовековой армянской поэзии был Амо САГИЯН.
