Роль, которую отводили Ивану Алексеевичу Бунину в деле подготовки и издания Антологии армянской поэзии в России в 1915 году, могла быть огромна. Академик литературы, один из признанных мастеров прозы, поэзии и перевода, непосредственный продолжатель традиции Чехова, отмеченный чеховской благосклонностью, человек, чей талант высоко ценил Блок и о котором с огромной любовью писал Горький, Бунин мог стать для Армении тем, кем стал для нее впоследствии Брюсов, — открывателем для России нового литературного материка, совершенно нового мира — поэзии армян.
Иоанна Матвеена, жена Валерия Брюсова, в своих воспоминаниях отмечает, что кандидатура будущего редактора Антологии была подсказана Горьким. Когда представители Московского армянского комитета вместе с Вааном Терьяном пришли к Горькому, тот "посоветовал обратиться или к Бунину, или, что предпочтительнее, к Брюсову".
Характерно, что имя Бунина стояло у Горького в этом списке первым. Широко известное высказывание Горького о Брюсове как о "самом культурном писателе на Руси" и весьма большое уважение к Брюсову как к неутомимому поэту-труженику все же не могло затмить чисто человеческое и чисто писательское отношение Алексея Максимовича к огромному таланту Бунина. "Вы только знайте, что Ваши стихи, Ваша проза — для "Летописи" и для меня — праздник. Это не пустое слово. Я Вас люблю — не смейтесь, пожалуйста. Я люблю читать Ваши вещи и говорить о Вас. В моей очень суетной и очень тяжелой жизни Вы, может быть, и даже наверное — самое лучшее, самое значительное… Вы для меня — великий поэт, первый поэт наших дней".
Уже одна только эта восторженная характеристика Горького дает представление о том, какое место занимал Иван Бунин в русской литературе. Певец русской уездной жизни конца XIX века, певец любви, стилист высшей пробы (совершенство его русского языка отмечали все), классик уже в первых своих повестях и рассказах — вот что такое Бунин. Его поздняя терпкая чувственная проза ("Темные аллеи") и непередаваемо щемящая проза молодого и зрелого возраста ("Митина любовь" и "Жизнь Арсеньева") так и остались в русской литературе без аналогов. Его стихи — классичны, волшебны, возвышенны.
Звездой мерцающей, потиром
Земных скорбей, небесных слез,
Зачем, о Господи, над миром
Ты бытие мое вознес?
Но этому же непревзойденному певцу любви, певцу скоротечности жизни принадлежит и лучшее из всего того, что написано о революции 1917 года — острое жало пера "Окаянных дней".
Присуждению великому русскому писателю Ивану Алексеевичу Бунину Нобелевской премии не помешал даже политический привкус, к сожалению, этой премии присущий. Лучшие воспоминания о Чехове принадлежат тоже, конечно, Бунину, как и изумительная путевая поэтическая проза "Тень птицы". Именно эта "Тень птицы", возможно, и могла навести Горького на мысль о Бунине как редакторе Армянской антологии.
В те годы Бунин много путешествовал по странам Востока и писал стихи и эссеистическую прозу на античные, библейские мотивы, на сюжеты древних мифологий. Немалую роль играло и то обстоятельство, что Бунин был академиком литературы, лауреатом премии имени Пушкина (тогда лауреаты были штучные), и привлечение такого лица в качестве редактора в дни, когда армянский народ переживал трагедию, имело бы, конечно, большой общественный резонанс. Даже позже, когда редактором Антологии стал не Бунин, а Валерий Яковлевич Брюсов, а Бунин остался только одним из переводчиков, его имя и титул академика (единственного академика среди переводчиков) было почетно вынесено на титульный лист, то есть выделено среди прочих имен. Организаторские способности (именно организаторские, а не художнические) Брюсова оказались сильнее бунинских.
Антология армянской поэзии была актом великой и искренней дружбы со стороны русского народа, навсегда оставшимся в истории памятником русско-армянским культурным связям. Иван Алексеевич Бунин принял в нем участие в качестве переводчика стихов Аветика Исаакяна и Александра Цатуряна. В переложении Бунина эти стихи звучат прекрасно, особенно Исаакян.
Моя душа объята тьмой
полночной,
Я суетой земною истомлен.
Моей душой, безгрешной,
непорочной,
Владеет дивный и великий
сон.
Лазурнокрылый ангел в небе
реет,
На землю дева сходит, и она
Дыханьем звезд, лобзаньем
неба свеет
С моей души ночные чары сна.
И день и ночь ее прихода жду я, —
Вот-вот она покинет небосклон,
Развеет ночь души — и, торжествуя,
Я воспою мой дивный, вещий сон.
Известно, что лучшие и наиболее многочисленные переводы из Аветика Исаакяна были сделаны Александром Блоком. Нашел ли здесь Бунин тот особый душевный настрой, который, например, навсегда сделал его лучшим переводчиком прекрасной поэмы "Песнь о Гайавате" Генри Лонгфелло? Лонгфелло повезло чрезвычайно, мне даже кажется, что американский первоисточник уступает русскому переводу, что бунинское переложение могло бы быть конгениально индейскому первоисточнику, если бы таковой имелся. Но поэма Лонгфелло — стилизация.
То ли Бунин не нашел в мудро сдержанных стихах Исаакяна того экзотического Востока, который поразил его во время странствий по Палестине, то ли еще по каким-либо иным скрытым от нас причинам, но то, что захватило Блока, не сумело в полной мере увлечь более спокойного Бунина. Возможно, что как продолжатель линии Пушкина, Лермонтова, Баратынского, Тютчева, Фета и Полонского, то есть классического русского стиха, Бунин менее, чем Блок, был подвержен пересадке на чужую почву, о чем свидетельствует все его творчество. Ведь, даже обращаясь к Востоку и его древностям, Бунин искал здесь не столько яркие локальные приметы, сколько подтверждения мучивших его на протяжении всей жизни мыслей о неумолимом течении времени, краткости человеческого существования, старости и смерти. Восток дал обильную пищу этому его "обостренному чувству смерти".
Я не могу судить о тех подстрочниках Исаакяна, которые были предложены Бунину, но мне представляется, что, имей Иван Алексеевич возможность обозреть все творчество армянского поэта до конца, результат был бы иной. Ибо именно Исаакян, как никто другой, должен был бы как раз подойти Бунину — я имею в виду ту часть лирики Исаакяна, которая непосредственно смыкается с глубокой философичностью и раздумьями о вечных вопросах бытия и, конечно, о смерти. Одна только поэма "Абул Ала-Маари" чего стоит.
Встреча этих двух поэтов, если бы она состоялась, могла бы быть сегодня для нас настоящим откровением. Но даже и то немногое, что сделано Буниным, заслуживает большой нашей благодарности. Ну а несостоявшееся не состоялось. Не судьба — говорят в таких случаях. Судьба поджидала Аветика Исаакяна в случае с Александром Блоком: девятнадцать литых шедевров, звучащих, как литавры.