Дом Нвард Терьян на проспекте (ныне Маштоца) знала вся русскоязычная интеллигенция Еревана. Дом — это, конечно, громко сказано: дома и даже хоромы — это сегодня. У Нвард же была небольшая однокомнатная квартира возле рынка.
ЖИЛЬЕ ЕЕ БЫЛО ГОСТЕПРИИМНО И РАСПАХНУТО. Она была самой грамотной машинисткой в Армении, и не просто машинисткой, но редактором, корректором и критиком одновременно. Приходившие за рукописями угощались попутно кофе и пылкими диспутами. Это был своеобразный клуб армянской интеллигенции, а дружба Нвард с теми, кому она когда-то что-то печатала, тянулась порой долгие десятилетия. Дверь почти не закрывалась, джезве постоянно стояло на плите, машинка строчила как пулемет. И — ни одной ошибки, и — все за гроши.
Вот этого общения, тесного схождения души с душой нет сегодня. А ведь о чем вспомнишь, когда возраст неизбежно изолирует тебя от крутого кипятка дружб и горящих глаз спора (и как же быстро она наступает, эта изоляция!)
Даже внешне Нвард была поразительно похожа на отца. Натура широкая, жизнелюбивая, импульсивная, она буквально завораживала своим жизнелюбием, и атмосфера ее дома запомнилась мне именно этим открытым и светлым строем.
— Символизм Терьяна? — горячо восклицала она. — Да ничего подобного! Он был птицей певчей, что и вводило в заблуждение. Грусть его шла от раннего отрыва от отчего дома. А впечатления отроческих лет нестираемы в памяти. Все-таки дед (Сукиас) был слишком суров в своей почти фанатической тяге к обучению детей. Пансионат, знаешь ли, не дом родной.
Да, в самом конце позапрошлого века сына Сукиаса Тер-Григоряна — Ваана Тер-Григоряна (позже он возьмет для своей фамилии лишь эту приставку "тер"), совсем еще отрока, повезли учиться в Москву, в Лазаревский институт восточных языков. То была воля отца. В этой непреклонности отца легко прочесть его собственную, так и не реализованную тягу к знаниям. Когда-то, горя желанием поехать учиться в Европу, Сукиас сбежал из дома, но строгий отец вернул его домой и женил. Тем настойчивее хотел Сукиас дать образование Ваану. Но надо ведь сообразовываться и с обстоятельствами. Ваан был хрупок душевно. Об этом знала мать. Она одна была свидетельницей ночных страхов Ваника (Ваана) и, конечно, молила мужа оставить сына в Гандзе. Но глас женщины в доме! Да и кому известно заранее, что имеешь дело с ранимым поэтом! И Сукиас трижды удалял нежного и хрупкого отрока из дома. Первый раз в Ахалкалаки, в школу, откуда Ваан пешком, зимой, в мороз вернулся домой, не вынеся и двух месяцев. Потом — в Тифлис, для подготовки в Лазаревский институт. И, наконец, в Москву, в чемаран.
Другому отцу достаточно было бы первого возвращения сына зимой, в стужу… Но не таков был Сукиас Тер-Григорян.
ВААН ОКОНЧИЛ ЛАЗАРЕВСКИЙ ИНСТИТУТ В 1906 ГОДУ, но грусть слишком раннего отрыва от родных мест и теплоты отчего дома осталась в его сердце до конца дней. А они были не длинными. Он умер тридцати пяти лет от роду. Последнее стихотворение написано им в Самаре в ноябре 1920 года. Когда-то я перевела это стихотворение. Перевела, надо сказать, с любовью (сострадание продуктивно).
Пригубишь божественный хмель —
И ранам забвенье дано.
Кружи нас, кабак-карусель,
Кружи, укачай нас, вино!
Безвестный, бездомный поэт,
Я в этой горячке сожжен,
Но главный мотив не допет,
Все сон, только сон, только сон.
Как сладко сидеть у огня,
Участливой речи внимать,
Но боль все снедает меня,
Уснуть бы навек и не встать.
Качанье, круженье огней,
Под танцами стонет паркет.
А завтра о смерти моей
Узнают они из газет.
Случайный ресторан в Самаре, последнее случайное тепло… Он едет из Москвы с дипломатической миссией в Закавказье. Как когда-то и Грибоедов (опять поэт на государственной дипломатической службе?). 1920-й год. Гражданская война. Дороги на Кавказ небезопасны. Поэтому он едет в обход — через Поволжье и Среднюю Азию. Разруха, голод, холод, а он давно уже страдает болезнью легких. Случайный отдых в Самаре. Случайный камин в вечернем ресторане. Уюта и собственного очага так во всю жизнь и не было. И вот последнее, предчувствующее все стихотворение. С ним едет его вторая жена, Анаит Шахиджанян. Она делит с ним все невзгоды длинного пути, хотя беременна. Дочь Нвард родится уже после смерти отца… Нвард. Да, свою самую первую в жизни любовь к дочери Ованеса Туманяна Нвард он помнил всю жизнь…
Ваану Терьяну тридцать пять лет. Только тридцать пять…
Навсегда тридцать пять.
