Сегодняшние события вокруг Ирана – это уже не просто очередной виток локального противостояния, а критическая точка трансформации, способная окончательно разрушить сложившуюся архитектуру безопасности в регионе. Удары по стратегической инфраструктуре, обезглавливание руководства Исламской Республики и открытое вовлечение глобальных игроков ставят перед Ереваном экзистенциальные вопросы.
Если субъектность Тегерана будет подорвана, Армения рискует остаться один на один с турецко-азербайджанским тандемом, для которого «иранский барьер» в Сюнике долгое время оставался главным сдерживающим фактором. Станет ли крах регионального баланса «зеленым светом» для новой экспансии на юг Армении? Готовы ли наши государственные институты к сценарию полной изоляции и гуманитарного кризиса и есть ли у Еревана «план Б» на случай большой войны у своих границ? На эти темы мы беседуем с академиком НАН РА, востоковедом-тюркологом Рубеном Сафрастяном.
— Рубен Арамович, как вы оцениваете текущую фазу военной операции США и Израиля против Ирана? Является ли обезглавливание иранского руководства конечной целью или мы наблюдаем начало долгосрочной перекройки карты региона?
— Нет, обезглавливание иранского руководства не является конечной целью. На нынешнем этапе главная задача – существенное ослабление Ирана как самостоятельного регионального центра силы: в военном, политическом и психологическом смысле. Если эта цель будет достигнута, следующим этапом может стать более широкая перестройка регионального баланса. Иначе говоря, мы наблюдаем не локальный кризис, а один из эпизодов более масштабной трансформации Ближнего Востока.
— Президент США Дональд Трамп утверждает, что он передал Тегерану мирный план. Насколько жизнеспособны такие инициативы в условиях, когда Иран выдвигает жесткие условия и наносит удары по энергетической инфраструктуре союзников США?
— На данном этапе подобные инициативы вряд ли могут быть устойчивыми. Пока стороны пытаются изменить переговорные позиции с помощью силы любые «мирные планы» становятся скорее инструментом давления, чем реальным механизмом урегулирования.
— Существуют риски вовлечения Турции в конфликт под предлогом защиты воздушного пространства. Как это изменит баланс сил в нашем непосредственном соседстве?
— Вовлечение Турции осложнит стратегическую среду вокруг Армении. Это означало бы рост турецкого влияния не только как регионального игрока, но и как силы, претендующей на право непосредственно регулировать военно-политическую ситуацию в соседних пространствах. Для Армении это означало бы дальнейшее сужение пространства для маневра, особенно в случае одновременного ослабления Ирана.
— Учитывая, что Иран – стратегический партнер Армении, какова вероятность переноса боевых действий или «случайных» ударов на территорию нашей страны? Насколько велика угроза гуманитарного кризиса и потока беженцев в Армению?
— Вероятность прямого целенаправленного удара по Армении я бы оценил как сравнительно низкую. Однако риски побочных последствий вполне реальны: это и возможные инциденты, связанные с воздушным пространством, и логистические сбои, и рост приграничной напряженности. Кроме того, нельзя исключать гуманитарный фактор – прежде всего возможный поток беженцев и перемещенных лиц в случае затяжного конфликта.
— Если иранское влияние в регионе будет радикально подорвано, кто попытается занять это место? Не станет ли это «зеленым светом» для усиления экспансии тандема Турция-Азербайджан на Сюник?
— В геополитике вакуума не бывает. Если позиции Ирана заметно ослабнут, разные силы попытаются расширить свои возможности. Для Армении наиболее чувствительным сценарием станет усиление тандема Турция-Азербайджан. Я бы не говорил об автоматическом «зеленом свете», но очевидно, что в таком случае давление на Сюник может усилиться – как в военно-политической, так и в транспортно-коммуникационной плоскости.
— Как война отразится на проекте TRIPP?
— Любой крупный региональный проект в условиях войны оказывается под давлением. В случае TRIPP речь прежде всего пойдет о трех последствиях: росте рисков безопасности, удорожании логистики и страхования, а также о политической осторожности внешних участников. Чем дольше продлится конфликт, тем сложнее будет реализовывать проекты, требующие предсказуемой и стабильной среды.
— Иран для Армении – это не просто сосед, а фактически гарант нерушимости границ в Сюнике. Если в результате конфликта субъектность Тегерана будет подорвана, есть ли у Еревана стратегический план «Б»? Готовы ли наши государственные институты к сценарию, где Армения остается один на один с турецко-азербайджанским тандемом без иранского противовеса?
— О наличии полноценного «плана Б» в публичном поле говорить трудно. Но очевидно, что для Армении такая стратегия должна строиться не на поиске одного нового внешнего противовеса, а на создании многослойной системы сдерживания: усилении собственной обороноспособности, укреплении государственного управления, активной дипломатии и диверсификации внешних связей. В условиях ослабления Ирана вопрос стратегической готовности Еревана становится особенно острым.
— Баку тесно сотрудничает с Израилем в военной сфере. Может ли Азербайджан предоставить свою территорию или инфраструктуру для дальнейших операций против Ирана?
— Исключать такую возможность полностью нельзя. Однако без прямых и проверяемых доказательств было бы неправильно утверждать это как установленный факт. Корректнее говорить о том, что тесное военно-политическое сотрудничество Баку и Тель-Авива теоретически создает для этого предпосылки.
— Как вы прокомментируете заявление адмирала ВМС Турции в отставке Джихата Яйджи о том, что США и Израиль готовят многофронтовую операцию против Ирана с привлечением курдских и сирийских боевиков, афганского «Талибана» и армии Азербайджана?
— Я бы рассматривал такие заявления прежде всего как элемент военно-политического сценарного мышления, а не как подтвержденный оперативный план. Подобные высказывания отражают представления определенных турецких кругов о желательном формате давления на Иран, но сами по себе не являются доказательством наличия такой коалиции. Тем не менее игнорировать подобный дискурс тоже нельзя: он показывает, в каком направлении мыслит часть региональной элиты.
— Иран стал важным логистическим узлом для российско-азиатской торговли. Пойдут ли Москва и Пекин на реальные шаги по поддержке Тегерана или ограничатся дипломатическим маневрированием?
— Наиболее вероятен сценарий ограниченной, расчетливой поддержки. Ни Москва, ни Пекин не заинтересованы в полном стратегическом поражении Ирана, но и прямое втягивание в широкую войну им не нужно. Поэтому можно ожидать дипломатической, экономической и, возможно, логистической поддержки, но не прямого военного вмешательства.
— Можно ли сравнить текущие события с крахом крупных региональных систем прошлого – например, после Первой мировой войны?
— В определенной степени – да. Мы действительно видим признаки системного перехода: размываются прежние правила, меняется структура баланса сил, появляются новые узлы напряжения. Но есть и важное отличие: сегодня сохраняется фактор ядерного сдерживания, который ограничивает крайние сценарии. Поэтому речь идет не о прямом повторении прошлого, а о новом типе переходного периода.
— На каком этапе эскалации стороны могут сесть за стол переговоров, и останется ли к тому времени Иран единым государством?
— Переговорное окно, скорее всего, откроется тогда, когда дальнейшая эскалация перестанет приносить сторонам дополнительные преимущества и начнет угрожать уже их базовым интересам. Что касается единства Ирана, то его распад не является неизбежным сценарием. Но если военное давление соединится с экономическим истощением и внутренней дестабилизацией, риски ослабления государственности, безусловно, возрастут.
Микаел БАРСЕГЯН
