Ровно век прожила наша известная соотечественница — художница Мариам Асламазян. К счастью, народный художник Армении и СССР, лауреат авторитетных премий Индии и Египта обладала и творческим долголетием. На протяжении более семи десятилетий она создавала прекрасные полотна, значительная часть которых сегодня заслуженно нашла свое место в более чем 40 первоклассных галереях и музеях мира.
Своеобразным итогом плодотворной творческой жизни Мариам Аршаковны является книга воспоминаний, опубликованная в Москве под метким и характерным названием "Давтар жизни". Обладающая несомненным литературным даром, автор с тонким чувством и восприятием времени и человека описывает случаи и лица, знаменующие почти вековой содержательный и долгий жизненный путь, берущий начало с ее родного края на живописном берегу реки Ахурян — Ширакавана, некогда столицы Армении.
В течение своей долгой жизни Мариам Асламазян встречалась с выдающимися людьми своего времени, видными общественными деятелями, людьми искусства, которые нашли достойное место в ее воспоминаниях. Это хорошо известные нам имена — Николай Марр, Надежда Крупская, Аксел Бакунц, Аветик Исаакян, Вазген I, Мартирос Сарьян, Арам Хачатурян, Вера Мухина, Сергей Меркуров, Индира Ганди…
Книга читается с огромным интересом (жаль лишь, что она издана тиражом всего в 500 экземпляров).
С глубокой, сердечной любовью пишет автор о встречах с Католикосом Всех Армян Вазгеном I, так как каждая встреча с "умным, мудрым, дальновидным, прекрасно воспитанным человеком, постоянно что-то строящим, ценителем искусства, влюбленным в свою страну и народ, богоданным армянским пастырем" была просто праздником души для художницы.
Представляем вниманию читателя в сокращенном варианте фрагмент из книги Мариам Асламазян "Давтар жизни" о Католикосе Всех Армян Вазгене I.
Серж МАНУКЯН
Есть любовь молчаливая, без слов,
неуловимая, неземная, но очаровательная
В 1948 году, после поездки и выставки в Париже, обо мне было написано много статей, в особенности в тех странах, где проживало много армян и издавались армянские газеты, в том числе были статьи и в румынских газетах. В то время мы с сестрой имели мастерскую в Доме культуры Армении (бывший Лазаревский институт в Армянском переулке, 2, в Москве). В 1949 году, уже после Парижа, как-то к нам пришел директор Дома культуры Саруханов Сурен Сергеевич и сказал: "Девушки, завтра к вам придут редактор армянской газеты в Румынии и один священник. Они о вас читали и хотят с вами познакомиться". Тогда были времена Сталина, мы страшно испугались и попросили Сурена Сергеевича отменить эту встречу. Но он сказал: "Это невозможно". "Тогда приходите и вы с ними", — сказала я.
На следующее утро в десять часов постучали и вошли Сурен Сергеевич со священником и переводчицей. Сурен Сергеевич познакомил нас и ушел. Священник был высокого роста. На нас смотрели большие, лучистые, мечтательные глаза с поволокой, у него был открытый высокий лоб, матовый цвет лица и зеленоватые оттенки на местах бороды и усов, волосы волнистые, коричневые, он был без головного убора. На нем была черная ряса, а снизу изумрудно-зеленая одежда, выступавшая у рукавов и спереди. От него веяло благородством и духовной чистотой. Увидев его, мы были так ошеломлены, что непроизвольно начали отступать к окну. Он подошел к нам, поцеловал руки и сказал, что, к сожалению, редактор не смог прийти и что он рад с нами познакомиться и поговорить на родном языке. Говорил он по-армянски на чистом литературном языке, и тембр его голоса был очень красив.
Зная обязанности сопровождающей его дамы, я сказала, что "мы тоже были бы рады поговорить на родном языке, но вы как светский человек знаете, что неудобно говорить на языке, который непонятен присутствующей даме". Он все понял, и мы начали говорить через переводчицу. Из моих работ он выбрал портрет старушки-репатриантки, хотел заплатить, но я попросила сделать это через ВОКС (Всесоюзное общество культурных связей с заграницей). Мы угостили их кофе и с большим облегчением попрощались.
Через несколько дней я уезжала в Ереван, меня провожал двоюродный брат Рафик, который работал в органах. Вдруг на перроне появился он с носильщиком. Увидев меня, он подошел и спросил: "Вы тоже едете в этом вагоне?" Я подтвердила, и он поднялся в вагон. Мой брат стоял очень мрачный. Посмотрев на меня очень сурово, он сказал: "Не смей с ним говорить и встречаться, наших пять человек его сопровождают, один с ним в купе и по двое в боковых купе".
Был конец июня, стояла жара, тогда ведь кондиционеров не было. Я сидела в душном купе и смотрела в окно. На стоянках он выходил гулять. Один из сопровождающих шел впереди, другой — сзади, на повороте менялись, так он гулял. Замечал ли он это, не знаю, но мне было страшно. Со мной в купе ехала пожилая женщина, врач, грузинка. Он у нее все время спрашивал, почему не выходит художница Асламазян. Она, по моей просьбе отвечала, что я больна. На второй день проводник принес мне большую коробку: сверху были уложены маленькие пирожные "а ля фуршет", а снизу шоколадные конфеты, с запиской на армянском языке: "Может, наши румынские сладости помогут вам быстро выздороветь" — примерно так, точно не помню. Зная ситуацию, я мучилась и не знала, как мне ответить. На стоянках продавали в ситах черешни, я попросила соседку купить одно сито, а в ресторане заказала курицу, бутылку хорошего вина и отправила ему через официанта, без записки. До сих пор не знаю, получил ли он мою посылку.
Тогда поезда шли из Москвы до Еревана 4-5 суток. По-моему, на третьи сутки в три часа ночи мы подъехали к станции Хашури. Я решила, что в этот час он спит, и вышла в коридор, чтобы подышать немного свежим воздухом. Вдруг услышала веселый смех. По лестнице в вагон поднимался он в сопровождении "друзей". Они подружились и гуляли с ним и угощали его. Увидев меня, он подошел и весело сказал: "Как хорошо, что вы поправились, а я с друзьями выпил немного вина, и нам весело". Я почувствовала, как бесшумно отодвинулась дверь соседнего купе, и замерла от страха. Потом сказала, что тут сквозняк и я боюсь заболеть. Пожелав ему спокойной ночи, зашла в свое купе. Он сказал, что надеется в Ереване еще встретиться. До Еревана я больше не выходила, а в Ереване вышла после его отъезда…
В 1955 году должны были выбирать нового Католикоса Всех Армян. В Армению приехало армянское духовенство со всего мира.
Было лето, я спускалась по улице Абовяна вниз и вдруг вижу — мне навстречу идет он, улыбающийся, необыкновенно красивый. Он был неотразим в черной широкополой фетровой шляпе, которая ему очень шла, в черной рясе, а снизу лиловая шелковая одежда. Мы поздоровались. Я шутя сказала: "Может быть, выберут вас?" Он ответил: "Этого не может быть".
В 1955 году его выбрали Католикосом Всех Армян, дав ему имя Вазген Первый. Мы с дрожью в сердце послали ему поздравительную открытку.
В этом же 1955 году исполнилось 80 лет Аветику Исаакяну. Очень трудно было попасть на эти торжества. Когда наконец нам удалось попасть в здание Оперы, где проходило торжественное заседание, все места были заняты. Директор предложил пойти в его ложу. Зайдя в помещение перед ложей, мы увидели его сидящим в высоком кресле в облачении Католикоса. С двух сторон стояли молодые монахи в черном. Один держал его посох, другой — головной убор. Мы решили остаться там же, в темноте. Когда кончилась европейская музыка и началась восточная, он вдруг встал и направился к выходу. Его сопровождающие быстро зажгли свет в темной комнате, и уйти нам было невозможно. Увидев нас, он подошел и подал руку. Я была в замешательстве. Ведь, согласно его титулу, я должна была поцеловать ему руку, но я не смогла заставить себя поцеловать мужскую руку и только пожала ее.
…Как-то осенью он пригласил к себе на обед Мариетту Шагинян и меня. Он нас принял очень радушно, произнес тост за нас, за каждую в отдельности. Потом пошел разговор о музыке, Мариетта Сергеевна была в ударе и никому не давала вставить слово, говорила без конца, очень увлеченно и восторженно. Так продолжалось около двух часов. Я увидела, что Католикос устал, хотя и держал на лице дипломатическую улыбку. Я предложила Мариетте Сергеевне уехать. Она весело повернулась ко мне и сказала: "А теперь будем говорить об Арно Бабаджаняне". Тогда Католикос предложил выпить кофе в саду. Там продолжалось то же самое, до темноты. Тогда я встала и начала прощаться.
Католикос заказал машину и попросил нас подождать его в машине. Машину подали прямо к выходу, немного погодя вышел он в светском костюме и сказал, что не может допустить, чтобы дамы вечером возвращались без сопровождающего. Мариетта Сергеевна всю дорогу до Еревана опять говорила. Сначала подъехали к нашему дому, мы жили на шестом этаже по ул. Абовяна, 32. Он хотел проводить меня до дверей. Я уговорила его не подниматься так высоко — я сверху дам знать, что дошла. На третьем этаже я сказала, что дошла, и они уехали. Потом я его спросила, как он ее довез. Он сказал, что у подъезда она опять долго его не отпускала.
В ноябре 1971 года мою персональную выставку в Москве перевезли в Ереван, и она была показана в двух залах Дома художника Армении по ул. Абовяна, 16.
На вернисаж я послала Католикосу приглашение. Он сообщил, что, к сожалению, из-за неотложных дел на открытии присутствовать не может, но на днях обязательно приедет. Через два дня позвонил, что завтра в 13 ч. приедет. Ровно в 13 часов пришел монах и сказал, что Веапар (Его Святейшество) опоздает на десять минут, и ровно в 13 ч. 10 мин. приехал он в сопровождении четырех епископов. Он был без головного убора, хотя на улице шел снег с дождем. Он долго и внимательно смотрел выставку и выбрал две мои лучшие вещи. Надо сказать, что он прекрасно разбирается в искусстве. Я предложила ему выбрать одну работу как подарок от меня. Он выбрал гуашь на бумаге "Строгановская церковь в Горьком".
Вечером того же дня позвонили и сказали, что завтра Католикос приглашает меня, директора Дома художников А.Б.Тоникяна и Т.Л.Махмурову. К назначенному часу он нас ждал в своем роскошном кабинете. Показывал новую резиденцию, тронный зал, роскошные комнаты с многочисленными подарками, апартаменты для гостей…
Наконец он ввел нас в огромную столовую на сто двадцать персон. Сервировка была заказана в Чехословакии. Во главе сел он сам, нас посадил слева и справа от себя. Царственной походкой, с поднятой головой вошла его мать. Нас обслуживали официанты в черных смокингах и белых перчатках. Первый бокал он поднял за меня и за выставку. Я встала, чтобы поблагодарить за столь высокие похвалы. Он жестом дал понять, что не надо. Сам подошел ко мне и накинул на мои плечи индийскую шаль, вытканную из серебряных ниток. Я поблагодарила и подняла бокал за здоровье его матери, которая сидела напротив меня, и чтобы дойти до нее, я должна была обойти этот огромный стол, пол был сильно натерт, я боялась упасть и до сих пор себе не прощу, что не пошла и не поцеловала руку матери. Католикос был в ударе. Пил вкусное вино и говорил очень тепло, одухотворенно, очаровывая всех нас. А.Б.Тоникян, в прошлом замминистра КГБ Армении, сидел как на углях и все время торопил нас домой, даже не дал допить послеобеденный кофе.
Через год или два, точно не помню, я и писательница Агавни в один из воскресных дней решили поехать в Эчмиадзин. В Кафедральном соборе шла служба. Мы вошли в собор, стояли в толпе и слушали великолепное церковное песнопение. Солистка — Лусинэ Закарян. Это было неземное чудо. Секретарь Католикоса епископ Арсен подошел к нам и пригласил пройти за ограду, где стояло много иностранных гостей с горящими свечами. Нам тоже дали свечи. Шла торжественная служба. Католикос восседал на своем троне. Оказалось, служба была посвящена годовщине смерти матери Католикоса. После службы нас пригласили в резиденцию Католикоса на обед…
Я давно не получала такого эстетического наслаждения ни от концертов, ни от кино, ни от театра, какое я получила во время этого обеда. Говорили приезжие епископы из многих стран. Говорили на чистом литературном языке. Говорили очень возвышенно, взволнованно, философски. Говорили о чувствах матери, ее преданности и необъятной любви к детям, миру и человечеству и о том, что мать – это основа всему. Говорили, сохраняя все ритуальные обычаи. К сожалению, мы отвыкли от этого.
В 1983 году я снова открыла в Ереване персональную выставку в двух залах Дома художника Армении. К сожалению, в день открытия выставки он улетел в Англию и прилетел к закрытию. По приезде посетил выставку с утра и долго, и внимательно смотрел. Был в восторге, купил "Цветы Анкавана", пейзаж "Севан" и пять керамических блюд. Пригласил к себе, показал роскошный музей, построенный из красного туфа зарубежным миллионером, с хачкаром, роскошной внутренней отделкой из итальянского мрамора, с очень интересными и редкими экспонатами.
В каждый свой приезд я посещала его, умного, мудрого, дальновидного, прекрасно воспитанного человека, постоянно что-то строящего, ценителя искусства, любящего Армению и ее прекрасный народ.