Вполне понять риторику и поведение либерала в деловой области можно только с помощью психоанализа. По свидетельству Платона, античный олигарх начинает с того, что ударяется в стяжательство, в крайнюю бережливость и своим трудом понемногу копит деньги. У него из-за недостатка воспитания появляются наклонности трутня — отчасти нищенские, отчасти преступные, хотя он всячески их и сдерживает из предосторожности. Он укрощает их не по разумным соображениям, а в силу необходимости, из страха, потому что дрожит за судьбу своего имущества. "Значит, такой человек раздираем внутренней борьбой, его единство нарушено, он раздвоен: одни вожделения берут верх над другими — по большей части лучшие над худшими". Разработанный Платоном метод психологического анализа человеческих типов лег в основу психоанализа Зигмунда Фрейда.
К концу 1991 года у Ельцина и собутыльников высокого ранга, носивших тогда маску "демократов", либеральные ценности ("лучшие") в одночасье берут верх над социалистическими ("худшими"). Это была революция глупцов, не считающихся с культурно-психологической стороной своей затеи. Поступая так опрометчиво, они своими же руками создают предпосылки для появления у них неврозов — эмоциональных расстройств, вызванных неразрешенными бессознательными конфликтами. Пример Ельцина, кончившего паническим самоустранением, — наглядное тому подтверждение. Одной из причин внезапного падения Советского Союза было стремление Ельцина устранить Горбачева, чего бы это ни стоило. Нет СССР — нет президента СССР. Развал Союза — травматическое событие. Воспоминания о нем — травмирующие воспоминания. Они-то и доконали Ельцина, совершившего "бегство в болезнь". Вчерашнему коммунисту и в голову не приходило, что психические неврозы возникают среди прочих причин из расшатывания (Inswankengeraten) сверхличных связей и норм. На ельцинской Конституции лежит печать невротических симптомов. Трижды предлагать одну и ту же кандидатуру на пост главы правительства под угрозой роспуска Государственной Думы может только невротический президент. Мнения и поведение руководителей ельцинского типа нуждаются в анализе с позиций глубинной психологии (Фрейд, Юнг, Адлер, Хорни, Фромм и др.).
Что же происходит с системой социалистических ценностей? В глазах новых варягов, жаждущих власти и богатства, она принимает вид комплекса опасных "тоталитарных" представлений, который они желают поскорее забыть. Целенаправленное активное забывание означает вытеснение (repression) отвергнутых идей в подсознание. Система социализма сжимается в инстинкт социализма. Отсюда, "из подполья", социалистические идеи и влечения с яростью инстинкта оказывают сопротивление сознательному "Я" либерала. Они вторгаются в его пределы под всевозможными масками и облачениями, проявляясь часто в виде невротических симптомов, ошибочных действий (оговорки, описки и т. д.) , провалов памяти, обещаний, острот. Всем этим изобилуют поведение и речь руководства России. Эрих Фромм видит главную заслугу психоанализа в том, что он концентрируется на внутренней реальности, которая обычно не осознается, не наблюдается непосредственно. "Раскрытие разрыва между поведением и характером, между моей маской и действительностью, которая за ней скрывается, есть самое значительное достижение фрейдовского психоанализа".
Подсознание снабжает сознательное "Я" масками и облачениями. Идея революции из "подполья" врывается на первый план сознания под маской реформы. Либерал об этом не догадывается. Ему кажется, что идея реформы подсказана ему Милтоном Фридманом. В действительности маску реформатора на него надевает революционное социалистическое подсознание. Либерал носит маску реформатора, радеющего об интересах общества в целом, потому что она полезна для достижения его целей. Сама же по себе она ему в тягость. Либерал — реформатор против своей воли, поневоле, из-под палки. Он провалил все реформы. Он стал реформатором, побуждаемый внутренней силой, которую он не осознает. Поэтому современная либеральная реформа принимает вид навязчивого невроза. По характеру своего поведения либеральный реформатор ничем не отличается от обыкновенной невротической личности. Последняя подчиняется внутреннему позыву делать что-либо против своей воли — считать ступеньки, повторять определенные выражения, выполнять известные личные ритуалы. Революционеры (якобинцы, большевики) были готовы принести в жертву всех других, ибо они жертвовали собой. Невротические реформаторы также готовы принести в жертву всех других, но только из панического страха за судьбу своего имущества, лишь бы сохранить деньги, нажитые мошенническим способом, — без труда и накоплений. Так и живут они в своем закрытом для сотрудничества, взбалмошном мире, доступном, пожалуй, только для психоаналитика.
Солженицын сформулировал национальную идею России наших дней — "сбережение народа". Идея очень своевременная. Но как ее осуществить, если "народ" как мощная политическая реальность и просто как слово руководством России напрочь забыт? У либерала-варяга "народ" ассоциируется с "советским народом". Воспоминания о великом народе, околпаченном и ограбленном либералами, — постыдные воспоминания травматического характера. Невротическими руководителями они не осознаются благодаря особому механизму защиты психики — вытеснению в подсознание. То, что вытесняется, — это этика долга, на смену которой приходит чуждая русскому сознанию этика эгоистического успеха. У нормального руководителя, не выполняющего свой долг перед народом, появляются угрызения совести. У руководителя ельцинского типа вместо угрызений совести появляются невротические симптомы. Из глубин подсознания идея народа проникает в сознание либерала под маской подавляющего своей многочисленностью среднего класса. Либералу кажется, что идея среднего класса заботливо вколочена в его мозг западными учителями. Но и здесь он не идет дальше благих намерений. Невротический руководитель постоянно обещает способствовать появлению многочисленного среднего класса, но никогда не выполняет своих обещаний. Он смутно ощущает: из-под маски среднего класса проглядывает советский народ, который к началу сумасбродных либеральных экспериментов был именно единым средним классом.
Солженицын обращает внимание на особо "нетерпеливый" характер российских реформаторов и реформ: "Чубайс философствовал тогда, что никогда в мире не видели такой быстрой приватизации. Так буквально и есть. Таких идиотов нигде в мире больше не было. С огромной скоростью раздали наши благословенные недра, нефть, цветные металлы, уголь, производство. Ограбили Россию до нитки. Что, это демократия? Был референдум по этому поводу? Кого-нибудь спросили? Это народ осуществлял свою власть и свое будущее? Нарастили из мусора, из ничего каких-то миллиардеров, которые вообще ничего для России не сделали" ("Аргументы и факты", N23, 2005г.).
"Философствование" Чубайса, пытающегося выдать "прихватизацию" за приватизацию, — это бред невротического пациента. Россию ограбили не просто с огромной скоростью, но именно со скоростью пресловутой "шоковой терапии". Последняя, вместо того чтобы принести обещанное экономическое чудо и новое качество жизни, повергла народ в экономическую и психологическую кому. А референдума не было, и народ не спросили, потому что те, кто клянется не быть популистом, вычеркнули его из своей памяти. С чисто экономической точки зрения чубайсовская приватизация — полный идиотизм. Она уничтожила в зародыше класс мелких и средних бизнесменов. Громадная масса будущих инвесторов моментально проела основной капитал, чтобы не умереть с голоду.
Невротические руководители склонны впадать в варварство и дикость. Зигмунд Фрейд указал на некоторые соответствия в духовной жизни дикарей и невротиков, поскольку и тем и другим свойственно прибегать к тотему и табу. В нашем случае тотем — это американский неоконсерватизм, а табу налагается на социализм. Российские политики и олигархи подражают во всем американским неоконсерваторам (махровая разновидность английских либералов). Более того, ряженые либералы-выскочки всегда пересаливают по части истинно либерального настроения. И здесь не обходится без подпольной работы социалистического подсознания. Забытая мысль о "партии — авангарде народа" устремляется в либеральное сознание под маской элиты достойных руководителей. Но и эта роль либералу в тягость, так как она ему навязана. Он не ощущает себя достойным руководителем, так как у него нет внутренней уверенности в том, что он способный к управлению, справедливый, честный и ответственный лидер. К тому же он не пользуется имиджем (доброй славой) достойного лидера. Тайна неприкосновенности Стабилизационного фонда заключается в том, что он нужен невротическому руководителю для компенсации чувства неуверенности в себе и для воровства. И тем не менее он продолжает цепляться за власть. Сегодня в России невротический руководитель, не умея справиться с самим собой, пытается править другими.
В настоящее время неуверенность в себе свойственна и политическим лидерам на Западе, особенно в США. Правда, здесь она порождается несколько иными причинами и проявляется главным образом во внешнеполитической области. Послушаем по этому поводу старейшину американской внешней политики Генри Киссинджера: "Я думаю, что тип политического лидера, который сегодня заявляет о себе, совершенно нов. Формирование политиков конца Второй мировой войны состоялось до Первой мировой войны. Живя в мире непреложных ценностей, они пришли к эмоциональной уверенности. Они были способны к тому стилю руководства, который необходим, когда оттуда, где мы находимся, мы стремимся туда, где мы еще никогда не были. Со временем политические лидеры технически стали гораздо компетентнее, в их распоряжении имеется гораздо больше инструментов. И все же, как мне видится, эмоционально они гораздо менее уверены в себе, так как им не хватает исторического фундамента. Таким образом, современные политические лидеры — это люди куда более нервные" (DIE WELT, Mittwoch, 23. August 2006, Seite 7).
У Киссинджера речь идет не о самоубийственной смене системы ценностей наподобие той, которая произошла 15 лет назад в России. Он имеет в виду глобализацию "американской системы ценностей" по принципу "чего бы это ни стоило". И в самом деле, с точки зрения Джорджа Буша-младшего ради устранения Саддама Хусейна стоило нарушить старинное правило: "честность — лучшая политика". Неуверенному в себе и нервному лидеру не до соблюдения общего правила честности в политике. Недавнее поражение неоконсерваторов на выборах в Палату представителей и Сенат США показало, что Америка избавляется от типа нервного политического лидера.
Сегодня принцип честности крайне непопулярен среди политиков и людей, стремящихся к быстрому обогащению. Появление невротических и нервных руководителей, которым нет дела до честности, — болезнь нашего времени. Даже когда я напоминаю моим соотечественникам, что Дэйвид Юм считал честность главной чертой национального характера армян, мне легкомысленно возражают: "Честные армяне с тех пор перевелись". А ведь речь идет об имидже нации.Чтобы хоть как-то сделать идею честности привлекательной, я приведу высказывание Юма на этот счет: "То, что честность есть наилучшая политика, быть может, и хорошее общее правило, однако оно подвержено многим исключениям. И, быть может, можно подумать, что наиболее мудро ведет себя тот, кто соблюдает общее правило, но пользуется преимуществами всех исключений из него". Это сказано для того, чтобы честный политик не терпел ущерба вследствие своей честности и стремился к гибкой линии поведения. По мысли Канта, весь талант политика, его природный ум (Mutterwitz) проявляются именно в пользовании преимуществами исключений. С другой стороны, соблюдение общего правила честности — главный источник внутреннего покоя духа. Нечестность на фоне внезапной и радикальной смены системы ценностей — верный путь к психоневрозу и страданиям.
В ближайшие два-три года в России произойдет смена руководства. В настоящее время народ едва оправился от экономической и психологической комы, в которой он оказался по вине либеральных фанатиков "шоковой терапии". Формирование нового, достойного руководства совершится на фоне большой активности народных масс, живого участия их в своих собственных судьбах, быстрого развития общественных и политических форм, выработки строгих юридических норм. А пока, как и в эпоху заката античной олигархии, в преддверии демократической революции простой человек говорит такому же, как и он, бедняку: "Господа-то наши — никчемные люди".
Menu
