Устал от старости
КАК-ТО В МАСТЕРСКУЮ ПОЧТИ 90-ЛЕТНЕГО МАРТИРОСА САРЬЯНА привели группку русских девушек-туристок, уже побывавших в его музее и теперь пришедших познакомиться с Мастером. Они восторженно отзывались о его работах, смущаясь этой своей восторженности.
— Столько хочется вам сказать, но вы, наверное, уже устали от комплиментов, — сказали девушки.
— Нет, нет, — ответил художник, — я слушаю вас с удовольствием.
Потом ненадолго замолк и произнес с горечью:
— Если я от чего и устал, так это от старости…
А я вспомнила слова Льва Толстого, который как-то пошутил, что старость почему-то «никак не проходит».
Не боги горшки обжигают
1919 ГОД. ТИФЛИС. КАФЕ. Чаренц впервые в жизни в двух шагах от себя увидел Ваана Теряна, но подойти так и не посмел. А ведь был порывист до чрезвычайности. Но тут ощущение неземной отмеченности мига сковало его. И вкопанность все росла, пока не превратила его в изваяние.
Точно так же юный Маяковский смотрел на Александра Блока.
Так не боги горшки обжигают? Боги, боги.
Спустя годы уже не юный, а молодой Чаренц скажет: «Ткот Терян» («Слюнявый Терян»). А еще через годы уже возмужавший Чаренц будет с благоговением смотреть даже на собственные пальцы, которые прикасались к рукописям Теряна.
Вот и Маяковский, некогда сбрасывавший классиков с парохода современности, будет, возмужав, задумчиво стоять перед памятником Пушкину: «Вы на «П», а я на «М».
Замечательное это зрелище — возмужавшая душа поэта. Но без начальной задиристости как могли бы мы оценить это движение их душ к возмужанию?
Большой ребенок
Григор Мигранович Андреасян, проживший долгую жизнь (более 90 лет), в старости преподававший немецкий язык в одном из университетов Еревана, рассказал мне следующее.
КОГДА У ЕГИШЕ ЧАРЕНЦА УСТАНОВИЛИ ТЕЛЕФОН (один из первых квартирных телефонов в Ереване), поэт в тот же день спустился с третьего этажа вниз в сильнейшем расстройстве и стал раздраженно ходить по тротуару перед домом.
— Что ты тут делаешь? — спросил я его.
— Поставили телефон, а никто не звонит! — возмущенно воздел он руки к небу.
Я успокоил его и пошел по своим делам. А встретив через пять минут Согомона Таронци, попросил его позвонить Чаренцу, но, конечно, не передавать, что это моя просьба.
— Согомон, это ты? — радостно вскричал Чаренц, — а как ты узнал, что у меня поставлен телефон?
— То есть как, у великого Чаренца есть телефон, а мы можем этого не знать? — притворно, но тоже счастливый, что доставляет этому большому ребенку радость, ответил Согомон Таронци.
Есть кое-что пострашнее смерти…
Вот что довелось мне услышать от известного врача Карлена Корюновича Карагуляна.
КАК-ТО ЕГО ПОЗВАЛИ К ТЯЖЕЛО УМИРАВШЕМУ ВЫДАЮЩЕМУСЯ ЧЕЛОВЕКУ, имя которого я опущу.
— Мы сделали все что могли, — рассказывал Карагулян, — но состояние больного не улучшалось. Я сидел рядом с ним, все понимающим, и из глаз моих невольно катились слезы.
— Почему ты плачешь, дорогой доктор, разве смерть страшна? — спросил больной.
— Что же может быть страшнее смерти? — удивился врач.
— О, есть нечто пострашнее смерти: всю жизнь прожить с нелюбимым человеком…
Ночной вызов
Ночью в 3 часа 20 минут Сталин срочно вызвал адмирала флота Ивана Степановича Исакова к себе в Кремль. Надо сказать, что ночная работа была фирменной чертой Сталина: сам не спал и другим не давал.
КОГДА ИСАКОВ, ОПИРАЯСЬ НА КОСТЫЛИ (в 1942 году он был тяжело ранен в бедро, впоследствии развилась газовая гангрена и для спасения его жизни была сделана срочная ампутация левой ноги), вошел в кабинет Верховного главнокомандующего, Сталин поднялся с кресла и неторопливо пошел навстречу адмиралу. Подошел близко, чтобы Исакову было удобно поздороваться.
После общего разговора совершенно неожиданно прозвучал вопрос:
— Товарищ Исаков, мы вынуждены обратиться к вам. Вы могли бы помочь навести порядок в Главном морском штабе?
— Сделаю что смогу.
— Как вы посмотрите, если мы вас вновь назначим начальником Главного морского штаба?
— Товарищ Сталин, я без ноги. Мне трудно бывать на флотах и кораблях.
Как показалось Исакову, Сталин слегка нахмурился. Потом произнес:
— Лучше иметь на этом посту человека с головой без одной ноги, чем на двух ногах без головы.
Парус одинокий
На жизненном пути, где
бури так жестоко
Преследуют во сне
мой парус одинокий…
Перевод неизвестных стихов Андрея Шенье, сделанный Пушкиным 17 сентября 1827 года.
Как затерялись бы эти строки, если бы из них не почерпнул вдохновение другой гений:
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом…
Стародавний продукт
Уже мне снится Ереван,
Тот город праздничный и яркий,
где гор лиловый караван
срисован для коньячной марки.
Где соки дикие шуршат,
где в землю вдумались коренья
и сто мацонщиков спешат
покинуть на заре селенья.
ЮННА МОРИЦ, написавшая эти строки, посетила Армению в самом начале 60-х годов XX века. Тогда все это еще было живо. «Вочхари мацун, лав вочхари мацун» — курдянки в ярких многослойных юбках ходили по ереванским дворам с тяжелыми керамическими кчучами на плечах, предлагая этот вочхари мацун, который можно было резать ножом, как масло. Потом экономически оскудевшая эпоха слизала все это великолепие в одночасье. И, как казалось, навсегда. Но вот недавно в крохотном молочном магазинчике продавщица указала мне на банку мацуна. «Неужели настоящий гомеши мацун?» — не веря своим глазам, спросила я. — «Да, настоящий. Буйволиные фермы возрождаются».
Стародавний продукт — пусть и с новомодной приставкой «бизнес» — живи! Ведь высокогорье, насыщенное ультрафиолетом солнца, и богатая витаминами трава живы. Как порадовался бы Грант Матевосян, автор изумительного рассказа «Одинокая буйволица», в чем-то созвучного толстовскому «Холстомеру»! И как хорошо, что бизнес тоже может быть мудрым. Глядишь — и сеть фермерских ресторанов возникнет. С домашней кухней и стародавними рецептами. И в керамических горшочках вам поднесут гомеши или вочхари мацун, а также «влажные шкурки» свежеиспеченного армянского лаваша. Не зря экотуризм расцвел. Тянет, тянет утомленных электронной, бетонной и технологической эпохой людей к истокам. К вкусным здоровым истокам…
Устал от старости
КАК-ТО В МАСТЕРСКУЮ ПОЧТИ 90-ЛЕТНЕГО МАРТИРОСА САРЬЯНА привели группку русских девушек-туристок, уже побывавших в его музее и теперь пришедших познакомиться с Мастером. Они восторженно отзывались о его работах, смущаясь этой своей восторженности.
— Столько хочется вам сказать, но вы, наверное, уже устали от комплиментов, — сказали девушки.
— Нет, нет, — ответил художник, — я слушаю вас с удовольствием.
Потом ненадолго замолк и произнес с горечью:
— Если я от чего и устал, так это от старости…
А я вспомнила слова Льва Толстого, который как-то пошутил, что старость почему-то "никак не проходит".
Не боги горшки обжигают
1919 ГОД. ТИФЛИС. КАФЕ. Чаренц впервые в жизни в двух шагах от себя увидел Ваана Теряна, но подойти так и не посмел. А ведь был порывист до чрезвычайности. Но тут ощущение неземной отмеченности мига сковало его. И вкопанность все росла, пока не превратила его в изваяние.
Точно так же юный Маяковский смотрел на Александра Блока.
Так не боги горшки обжигают? Боги, боги.
Спустя годы уже не юный, а молодой Чаренц скажет: "Ткот Терян" ("Слюнявый Терян"). А еще через годы уже возмужавший Чаренц будет с благоговением смотреть даже на собственные пальцы, которые прикасались к рукописям Теряна.
Вот и Маяковский, некогда сбрасывавший классиков с парохода современности, будет, возмужав, задумчиво стоять перед памятником Пушкину: "Вы на "П", а я на "М".
Замечательное это зрелище — возмужавшая душа поэта. Но без начальной задиристости как могли бы мы оценить это движение их душ к возмужанию?
Большой ребенок
Григор Мигранович Андреасян, проживший долгую жизнь (более 90 лет), в старости преподававший немецкий язык в одном из университетов Еревана, рассказал мне следующее.
КОГДА У ЕГИШЕ ЧАРЕНЦА УСТАНОВИЛИ ТЕЛЕФОН (один из первых квартирных телефонов в Ереване), поэт в тот же день спустился с третьего этажа вниз в сильнейшем расстройстве и стал раздраженно ходить по тротуару перед домом.
— Что ты тут делаешь? — спросил я его.
— Поставили телефон, а никто не звонит! — возмущенно воздел он руки к небу.
Я успокоил его и пошел по своим делам. А встретив через пять минут Согомона Таронци, попросил его позвонить Чаренцу, но, конечно, не передавать, что это моя просьба.
— Согомон, это ты? — радостно вскричал Чаренц, — а как ты узнал, что у меня поставлен телефон?
— То есть как, у великого Чаренца есть телефон, а мы можем этого не знать? — притворно, но тоже счастливый, что доставляет этому большому ребенку радость, ответил Согомон Таронци.
Есть кое-что пострашнее смерти…
Вот что довелось мне услышать от известного врача Карлена Корюновича Карагуляна.
КАК-ТО ЕГО ПОЗВАЛИ К ТЯЖЕЛО УМИРАВШЕМУ ВЫДАЮЩЕМУСЯ ЧЕЛОВЕКУ, имя которого я опущу.
— Мы сделали все что могли, — рассказывал Карагулян, — но состояние больного не улучшалось. Я сидел рядом с ним, все понимающим, и из глаз моих невольно катились слезы.
— Почему ты плачешь, дорогой доктор, разве смерть страшна? — спросил больной.
— Что же может быть страшнее смерти? — удивился врач.
— О, есть нечто пострашнее смерти: всю жизнь прожить с нелюбимым человеком…
Ночной вызов
Ночью в 3 часа 20 минут Сталин срочно вызвал адмирала флота Ивана Степановича Исакова к себе в Кремль. Надо сказать, что ночная работа была фирменной чертой Сталина: сам не спал и другим не давал.
КОГДА ИСАКОВ, ОПИРАЯСЬ НА КОСТЫЛИ (в 1942 году он был тяжело ранен в бедро, впоследствии развилась газовая гангрена и для спасения его жизни была сделана срочная ампутация левой ноги), вошел в кабинет Верховного главнокомандующего, Сталин поднялся с кресла и неторопливо пошел навстречу адмиралу. Подошел близко, чтобы Исакову было удобно поздороваться.
После общего разговора совершенно неожиданно прозвучал вопрос:
— Товарищ Исаков, мы вынуждены обратиться к вам. Вы могли бы помочь навести порядок в Главном морском штабе?
— Сделаю что смогу.
— Как вы посмотрите, если мы вас вновь назначим начальником Главного морского штаба?
— Товарищ Сталин, я без ноги. Мне трудно бывать на флотах и кораблях.
Как показалось Исакову, Сталин слегка нахмурился. Потом произнес:
— Лучше иметь на этом посту человека с головой без одной ноги, чем на двух ногах без головы.
Парус одинокий
На жизненном пути, где
бури так жестоко
Преследуют во сне
мой парус одинокий…
Перевод неизвестных стихов Андрея Шенье, сделанный Пушкиным 17 сентября 1827 года.
Как затерялись бы эти строки, если бы из них не почерпнул вдохновение другой гений:
Белеет парус одинокий
В тумане моря голубом…
Стародавний продукт
Уже мне снится Ереван,
Тот город праздничный и яркий,
где гор лиловый караван
срисован для коньячной марки.
Где соки дикие шуршат,
где в землю вдумались коренья
и сто мацонщиков спешат
покинуть на заре селенья.
ЮННА МОРИЦ, написавшая эти строки, посетила Армению в самом начале 60-х годов XX века. Тогда все это еще было живо. "Вочхари мацун, лав вочхари мацун" — курдянки в ярких многослойных юбках ходили по ереванским дворам с тяжелыми керамическими кчучами на плечах, предлагая этот вочхари мацун, который можно было резать ножом, как масло. Потом экономически оскудевшая эпоха слизала все это великолепие в одночасье. И, как казалось, навсегда. Но вот недавно в крохотном молочном магазинчике продавщица указала мне на банку мацуна. "Неужели настоящий гомеши мацун?" — не веря своим глазам, спросила я. — "Да, настоящий. Буйволиные фермы возрождаются".
Стародавний продукт — пусть и с новомодной приставкой "бизнес" — живи! Ведь высокогорье, насыщенное ультрафиолетом солнца, и богатая витаминами трава живы. Как порадовался бы Грант Матевосян, автор изумительного рассказа "Одинокая буйволица", в чем-то созвучного толстовскому "Холстомеру"! И как хорошо, что бизнес тоже может быть мудрым. Глядишь — и сеть фермерских ресторанов возникнет. С домашней кухней и стародавними рецептами. И в керамических горшочках вам поднесут гомеши или вочхари мацун, а также "влажные шкурки" свежеиспеченного армянского лаваша. Не зря экотуризм расцвел. Тянет, тянет утомленных электронной, бетонной и технологической эпохой людей к истокам. К вкусным здоровым истокам…
Есть факты и детали, которые выпадают из крупных явлений, свидетельств времени, мемуаров и т.д. Но и их надо донести до потомков, потому что в культуре каждого народа ценны все зернышки. За жизнь я много слышала и читала такого, что, как говорится, никуда не попало, то есть ни в статьи, ни в книги, но что-то куда-нибудь попасть все-таки должно. Поэтому соберу-ка я все это в "Россыпь" и время от времени буду разражаться этой мелочевкой, которая порой драгоценней объемных полотен.
Итак.
Похороны Комитаса
В БЕСЕДЕ СО МНОЙ НЕЗАДОЛГО ДО КОНЧИНЫ АРНО БАБАДЖАНЯН ВСПОМНИЛ, как отец взял его, еще отрока, на похороны Комитаса. Наблюдательный мальчик заметил, что по всей длине гроба шла кем-то нацарапанная надпись: "Счастлив тот, кто умирает на родной земле". Очень интересное наблюдение. И я подумала, не переиначенная ли это цитата из Диогена Лаэртского: "Прекрасно опочить в лоне родной земли" или из Эврипида: "Да буду я скрыт и погребен в холмах родной земли"?
Сколько людей провожало Комитаса, но только один отрок заметил эту пусть и кустарно нацарапанную надпись. Правда, отроком этим был Арно Бабаджанян.
Поэт и чиновник
ДОМ-МУЗЕЙ ЕГИШЕ ЧАРЕНЦА НА ПРОСПЕКТЕ ИМЕНИ МАШТОЦА ВЫРОС ИЗ НЕБОЛЬШОЙ КВАРТИРЫ поэта на третьем этаже. А история получения этой квартиры Егише Чаренцем такова.
Сначала эту квартиру в только что отстроенном тогда доме выделили какому-то крупному чиновнику. Но тот квартиру отверг, так как в ней не было хозяйственного балкона. А Чаренц сразу же согласился и был рад вселиться. Причина? — Из окон открывался великолепный вид на Арарат. Так что, как видим, бывает и кое-что поважнее хозяйственного балкона… Так по-разному смотрят на вещи поэт и чиновник.
Рафо пригласить забыли
КОГДА Я СОБИРАЛА МАТЕРИАЛЫ О РАФО ИСРАЕЛЯНЕ, одна из женщин-архитекторов, некогда работавшая с ним, рассказала мне следующее: "После утверждения плана и осмотра места для сардарапатского мемориала был большой банкет там же, в Октемберяне (ныне Армавир), банкет, на который… забыли пригласить Рафо. И мы с ним вдвоем, купив бутылку вина, поехали в Ереван и там, в доме зодчего, отметили это событие". Что ж, бывает…
Для справки: сегодня гостей Армении возят в Сардарапат с той же частотой, как в Гарни и Гегард. Вот что такое классика. Сегодня это уже равновелико.
Близко к Богу
В СОВЕТСКИЕ ГОДЫ АРМЕНИЮ ПОСЕТИЛ ГЛАВНЫЙ РЕЖИССЕР МАЛОГО ТЕАТРА БОРИС ИВАНОВИЧ РАВЕНСКИХ. Я оказалась в небольшой группке, сопровождавшей его. Сначала мы остановились на Севане, потом поехали в Агарцин.
На Севане Борис Иванович, войдя по пояс в воду, окрестил себя и озеро, сложил в молитве руки и только потом поплыл. И я вспомнила слова настоятеля Кентерберийского собора в Лондоне Хьюлета Джонсона, который, посетив Армению перед Второй мировой войной, сказал: "Я объехал весь мир, но никогда не видел места ближе к Богу".
А в Агарцине Равенских в сердцах воскликнул: "Я наконец нашел освещение для моего "Федора Иоановича!" Он говорил о своей постановке "Царь Федор Иоанович" Алексея Толстого. Постановка и в самом деле вышла великолепной. Главную роль в ней играл Иннокентий Смоктуновский.
Великая музыка в руках виртуозов
АРАМ ИЛЬИЧ ХАЧАТУРЯН, СОЗДАВШИЙ БЕССМЕРТНЫЙ "ТАНЕЦ С САБЛЯМИ", всю жизнь огорчался, что этот танец, заигранный уже по всему миру, мешает другим его вещам. И верно: этот темпераментный, блистательный танец исполняется вот уже полвека без продыху. Но среди этой заигранности можно выделить лишь две вершины, два самых запредельных исполнения. Это будапештский цыганский оркестр "Сто скрипок" и Светлана Навасардян (переложение для фортепиано).
Венгерские цыгане, ощутив родной ритм, выдали такой шедевр, что аж дух захватывало. А Светлана Навасардян часто играет на бис эту, казалось бы, заигранную вещь, и как играет! Первозданно, свежо, словно это музыкальное новшество, счастливое музыкальное откровение, только что родившееся. Слова "филигранная", "ювелирная", "отточенная" не передают всей полноты впечатления от этой высокомастерской и вдохновенной игры. Броская, слишком бьющая на эффект вещь? Ничего подобного: тонкая, глубокая, проникновенная. А темы! Пролетело и скрылось что-то дивное, бисерное, лучащееся. Божественный кристалл горного хрусталя разбился на тысячи божественных граней.
И еще я бы отметила исполнение полвека назад Концерта для фортепиано с оркестром Арама Хачатуряна выдающимся румынским скрипачом-виртуозом Эженом Энеску. Да, концерт этот посвящен Давиду Ойстраху, который исполнял его великолепно, но игра Эжена Энеску блистательней, ярче, божественней. Великий концерт в руках великого виртуоза. А слово "виртуоз" означает "доблестный".
Памятник Марии Петровых
МАРИИ ПЕТРОВЫХ ПЕРВОЙ ИЗ ПЕРЕВОДЧИКОВ АРМЯНСКОЙ ПОЭЗИИ была присуждена армянская премия имени Егише Чаренца. Через несколько дней после присуждения премии она скончалась. На деньги от этой премии ей поставили на кладбище в Москве надгробие.
Интуиция художника
ВОТ ЧТО Я ПРОЧЛА В КНИГЕ "РИТМЫ И АЛГОРИТМЫ" А.СУХОТИНА (М., 1983г.): "Рассказывает Ираклий Андроников. Как-то известный армянский художник Мартирос Сарьян писал его портрет. И хотя он отдал ему немало сил (было проведено 12 сеансов), близкого сходства, как полагали многие и сам И.Андроников, так и не добился. Но удивительное дело. Несколько лет спустя, продолжает Андроников, я стал замечать, что все больше начал походить на свое изображение".
И я вспомнила, что геологи могут "читать" по картинам Сарьяна, как по живой земле. И даже предсказывать месторождения полезных ископаемых. Вот что значит интуиция художника.
Ованес-ага
Ованес-ага — так называли в Дсехе Ованеса Туманяна. "Ага" — господин, барин. Так же называли в Лори и деда Ованеса Туманяна — высокого красивого мужчину, участника ряда войн. Его любил и к его советам прислушивался весь Лори. Как пишет дочь поэта, "говорят, что и внешностью, и характером Туманян был очень похож на деда".
ЕЩЕ БОЛЬШЕЙ СЛАВОЙ ПОЛЬЗОВАЛСЯ ПРАДЕД ТУМАНЯНА Оваким Южбаши, человек редкой отваги и мужества, один из самых известных игитов Лори. Хачатур Абовян в "Ранах Армении" пишет о нем: "Одно уже имя Овакима Туманяна из Дсеха заставляло трепетать скалы".
Дед был человеком гостеприимным, любителем застольной беседы, шуток и веселья. Он так любил собирать у себя людей, что велел расставить вдоль стен своего дома двенадцать отесанных плит: на них рассаживались крестьяне — и часами лилась задушевная беседа. Все повторилось и даже усилилось в другом "ага" — внуке и правнуке, который для нас, армян, ага во всех смыслах.
И тут возникает вот такая мысль. Ага (Ака), — согласно шумерской эпической традиции, собственное имя правителя Киша, современника Гильгамеша (4-е тысячелетие до н.э.). Вот в какую даль мы забираемся, если слово "ага" идет от этого Ага (Ака), то есть если оно стало нарицательным от этого имени и обозначало в дальнейшем господина, барина, высокородного, благородного человека, того, кого армяне называют ага-март. Киш — город в северном Двуречье, прямо у границ Армянского нагорья.
Еще одна мысль, давно не дающая мне покоя. ??? — соль, ???? — господин. Есть ли связь между этими двумя словами? То есть не метафора ли, не перенос ли значения перед нами: такие люди (ага) — соль земли? Люди выделенные, высокородные и, пожалуй, даже не столько высокого, сколь благородного происхождения. Господа только в этом единственном смысле. Таких людей, как и соли земли, мало…
Сегодняшние словари считают слово "ага" тюркским. А словари завтрашние? Историческая наука ведь в движении… Это слово в нашей Ойкумене было распространено очень задолго до вторжения любых тюркских племен. Если слово это идет из Шумера, то, простите, при чем тут тюркские племена?
Род Туманянов прокладывал дороги в глубоких ущельях Лори, перекидывал мосты, возводил часовни, развалины которых и поныне сохранились по всему Дсехскому ущелью. Род, ведущий свое начало из Тарона. Как упоминает сам поэт, предки его еще в X веке покинули родной Тарон и обосновались в лорийском селе Дсех.
Ованес-ага… Ага всей новейшей армянской литературы.
"Армяне никогда не были ленивы"
ЗНАЯ, ЧТО ВЛАДИМИР ИВАНОВИЧ НЕМИРОВИЧ-ДАНЧЕНКО ИЗ ТИФЛИСА, Константин Сергеевич Станиславский как-то шутя сказал о нем: "Эта грузинская лень…" "Я не ленив, — отвечал Немирович-Данченко, — и я не грузин, а наполовину армянин, армяне никогда не были ленивы".
Тайфун
КОГДА ВЫ СЕГОДНЯ ОСМАТРИВАЕТЕ ЗАЛЫ ЭРМИТАЖА, вспоминайте, сколькие шедевры этого музея были бы проданы за границу, если бы не непреклонная позиция тогдашнего кристальнейшего директора Эрмитажа Иосифа Абгаровича Орбели.
"Уважаемый Иосиф Виссарионович!" — начинает Орбели письмо Сталину в 1932 году. Это было небезопасно, и все-таки Иосиф бесстрашно пишет Иосифу. И второму Иосифу пришлось отступить.
Темпераментный, честнейший, великий ученый проносился по залам Эрмитажа, как вихрь, вникая во все, все подправляя, содержа хозяйство замечательного музея в образцовом порядке. "Тайфун" — так любовно звали Орбели сотрудники Эрмитажа. И пока этот тайфун жил, музей не тужил.
Памятный крест
В ЕРЕВАНЕ, НА ТЕРРИТОРИИ РУССКОЙ ПРАВОСЛАВНОЙ ЦЕРКВИ Св.Богоматери, в 2004 году был открыт Памятный крест в честь русских воинов, погибших на Кавказе и в частности в Армении. Но не все знают, что этот Памятный крест увековечил и имя деда Владимира Маяковского, который погиб в Армении, сражаясь в составе войск Паскевича.
Иногда и навет — благо…
ВОСПОМИНАНИЯ МАРИЭТТЫ ШАГИНЯН О СЕРГЕЕ ВАСИЛЬЕВИЧЕ РАХМАНИНОВЕ широко известны и много раз переиздавались. Это лучшее из всего, что написано о великом композиторе. Менее известно, что на склоне дней (в 88 лет) Мариэтта Шагинян вновь обратилась к этой странице своей жизни — отчасти из-за навета об их якобы романе в книге воспоминаний вновь глубоко, прекрасно и вкусно написала она о Рахманинове. Что ж, получается, что иногда и навет — благо… Ведь без него не родились бы эти дополнительные дивные страницы.
"Вот сидит армянин Флоренский"
"ВОТ СИДИТ АРМЯНИН ФЛОРЕНСКИЙ", — сказала как-то Зинаида Гиппиус на одном из своих философских вечеров в самом начале XX века, имея в виду внешность Павла Александровича Флоренского. И впрямь, стоит положить рядом фотографии Павла Флоренского и его матери Рипсиме Сапаровой (Сапарян), чтобы понять, что это одно и то же лицо. Да, сходство разительное. Особенно нос, глаза и волосы — все очень армянское.
Спасибо врачу
МНЕ КОГДА-ТО РАССКАЗЫВАЛИ О ПОСЛЕДНИХ ДНЯХ замечательного актера Гургена Габриеляна. Умирал он тяжело от рака желудка. И врач, лечивший его, зная, что уже ничего не поможет и, увы, не помешает, разрешил больному курить и даже немного выпивать. Но врач не учел, что перед ним проницательная душа великого актера.
— Нет, доктор, пожалуй, я лучше не буду, — задумчиво сказал Гурген Габриелян, сразу все понявший.
К чести врача, и тот оказался на высоте, мгновенно исправившись:
— Вы правы, но тогда я буду строго следить за тем, чтобы ни единой капли и ни одной сигареты. А иначе пусть вас лечит другой врач.
Спасибо врачу.
Коттедж номер восемь
Да не будет мной пропущено то, что я услышала от композитора Эдварда Мирзояна.
ДМИТРИЙ ДМИТРИЕВИЧ ШОСТАКОВИЧ ЛЮБИЛ ПРИЕЗЖАТЬ В ДИЛИЖАН в Дом творчества композиторов. Ну понятно: редкая красота, коттеджи в горах, прямо в лесу. Останавливался он всегда в восьмом коттедже. И каждый раз застенчивый, замкнутый Дмитрий Дмитриевич просил, чтобы его беспокоили как можно реже.
В один из таких приездов, смотрю, говорит Эдвард Михайлович, нервный тик Шостаковича усилился. В чем дело? — спрашиваю.
— Да тут один молодой человек начал задавать мне такие вопросы…
— Какие вопросы?
— Как, спрашивает, вы пишете музыку?
— Ну и что вы ему ответили?
— Беру, говорю, перо и бумагу, макаю перо в чернильницу и пишу нотные знаки.
— Превосходно. Отстал он со своими вопросами?
— Нет, — нервно подергиваясь, продолжал Дмитрий Дмитриевич, — не отстал. Что, говорит, вы больше любите — небо или море? Я ответил, что люблю и небо, и море. Но, говорит, что вы любите больше, ведь нельзя же одинаково любить и то и другое. А я вот, представьте, люблю и то и другое в равной степени.
— И Дмитрий Дмитриевич поднес дрожащую руку к щеке — знак высшего волнения.
— Да, да, и то и другое. И небо, и море. Все люблю, — произнес он, чуть ли не всхлипывая. Пришлось утешать этого большого ребенка.
Замечательного ребенка, добавлю я. Вечного ребенка — ибо художника.